Незатейливые воспоминания о В.В. В Киев к Патону

emikh 06.09.2012 0

Предисловие
1. Первые встречи
2. В Киев к Патону
3. В.В. и прыжок в Риони
4. Элементы сотрудничества
Цитированная литература

Те самые доверительные отношения с В.В. у меня установились во время поездки с ним летом 1975 года в Киев в качестве сопровождающего. К тому времени он, чуть ли не три десятка лет, не заезжал дальше Москвы. В первопрестольную же мотался регулярно в специальном купе «Красной стрелы» на заседания Академии наук и ВАКа. А тут ему срочно понадобилось аж в Киев, в Институт электросварки АН УССР. Короче, к Борису Евгеньевичу Патону. Решили, что его должен кто-то сопровождать. К.Ф., конечно же, назвал меня, кратко пояснив В.В.:

– Вы с ним будете как у Христа за пазухой.

Сразу скажу, что если бы не было этой поездки, все мои воспоминания не стоили бы и ломаного гроша. Правда, может быть… Ну, да ладно!

Ездили в Киев и обратно поездом, потому что В.В. было противопоказано летать по воздуху из-за перепадов давления. Город встретил нас испепеляющей жарой и восторженным гулом болельщиков киевского «Динамо». Кстати, я тогда впервые узнал, что украинцы на Украине совсем не такие, как в России, и что не так уж они и любят «москалей». Правда, академика любили и там. На платформе нас поджидал сам вице-президент АН УССР Георгий Степанович Писаренко. (Смысл слова «нас», думаю, ясен. Для краткости я это обозначение буду использовать и впредь.) Нас увезли в загородную гостиницу «Феофания». Она не только имела романтическое название, но и располагалась в живописной пересеченной местности. Правда, в остальном никаких хвалебных эпитетов не заслуживала. Нам выдали номер «люкс», занимавший чуть ли не половину этажа и предназначенный, как и вся гостиница, для иностранных ученых, дабы поражать их украинским размахом и гостеприимством. Но иностранцев о ту пору там не было, поэтому буфет был плохой, и вода из-за жары бежала еле-еле. Но зато места там было много. Так что академик иной раз сбивался с ног, разыскивая меня по комнатам. Правда, как правило, он меня находил и тут же отправлял за чаем, которого выпивал огромное количество, ибо другого ничего не ел.

К нам приставили доктора наук с машиной. Тот когда-то работал в МВД Украины и любил рассказывать всякие страшные истории, а В.В. не любил его перебивать. Лично я лишен этой «робости», но В.В. был не только прекрасным рассказчиком, но и талантливым слушателем. Теперь уже не помню имени того доброго человека, которого для краткости буду называть «гидом», но многое из рассказанного им помню до сих пор. Например, оказывается, Бабий Яр, мимо которого мы ездили из гостиницы и обратно, после войны регулярно оскверняли  тучи мародеров в поисках драгметаллов на останках погребенных. Сотрудники МВД время от времени устраивали на мародеров облавы, имея предписание стрелять на месте. От него же я тогда с недоверием узнал, что в нашей благополучной стране, оказывается, имеются наркоманы, правда, пока лишь в среде детей членов всевозможных ЦК. (Надо сказать, что эта темнота была не только моей – она была всенародным достоянием.) Он поведал также о том, как эти дети партийных боссов недавно от скуки убили себе подобного, и хотя родитель убиенного знал, кто это сделал, вынужден был молчать, чтобы его не выгнали из ЦК, без которого он не мог жить…

Интересные откровения удалось услышать и от В.В.. Например, величайшим изобретением человечества он считал отнюдь не колесо, а молнию, которую мы используем в качестве застежки. (Он тогда еще не мог знать, что через какие-нибудь двадцать лет мир «содрогнется от гордости», когда будут изобретены три корня жизни – дирол, стиморол и орбит.)

В.В. считал, что ввод наших войск в Афганистан являлся поражением американской дипломатии. Ее, мол, подвела чрезмерная доверчивость к вычислительным машинам, и она проиграла нам в соперничестве за влияние на эту, как мы теперь знаем, совершенно жуткую страну.

В.В. очень отрицательно относился к тогда еще модному направлению, т.н. оптимальному проектированию конструкций. По этому поводу он как-то рассказал очень точный анекдот о негре, который бродил по пустыне и, будучи изнуренным жаждой, нашел вдруг бутылку. Конечно, он ее тут же открыл, но там оказалась не вода, а джин, который, выбравшись на волю, выразил готовность оказать услугу за услугу. Не долго думая, негр попросил сделать его белым, у которого было бы много женщин и воды. Джин исполнил скромную просьбу негра и превратил его в биде. (Джин был способен на любые чудеса, но не умел открывать бутылки!) Ассоциация с оптимальным проектированием конструкций очевидна и заключается в том, что невозможно учесть все критерии так, чтобы доверить деликатное дело распознавания наилучшей конструкции наэлектризованному железу, то бишь, вычислительной машине.

Кстати, о биде. Как-то В.В. ходил-ходил по номеру и вдруг заявляет:

– Придется написать на гостиницу жалобу!

– Чего, хотел бы я знать, вам еще не достает? Чай таскаю, не просыхая! Вас как увозят, так и привозят. Чем же Вам гостиница не угодила?

– Биде не работает.

Вообще, иной раз непросто было разобрать, то ли он шутит, то ли говорит всерьез. Как-то заявил:

– Никаких витаминов в природе нет! Это все немцы выдумали.

Как я уже говорил, жара стояла беспощадная. Однажды я принес несколько бутылок пива и положил в морозилку. Когда я их оттуда достал, то оказалось, что пиво переохладилось и превратилось в кашицу. В.В. читал свой детектив на английском. У него был план прочитать его за время командировки. Я в одной из комнат сидел в кресле у телевизора и с наслаждением пил прямо из бутылки пивную кашу. Вдруг он является и спрашивает:

– Что это ты пьешь?

Я честно сознался, что пью пиво на рабочем месте. На это последовал вопрос:

– А не можешь ли ты сделать для меня лимонад в виде такой же кашицы?…

Валентин Валентинович был большим поклонником творчества Михаила Булгакова. Кстати, то время, о котором я здесь пишу, было временем кульминационного интереса к недавно еще забытому М. Булгакову. В шестидесятые годы были изданы многие произведения этого замечательного писателя, но далеко не все. Например, буквально перед самым отъездом в Киев я впервые ознакомился с его повестью «Собачье сердце» по машинописному экземпляру, распространяемому подпольно. Боже! Какая это была «антисоветчина»! В одной из многих наших экскурсионных поездок по Киеву В.В. попросил гида подъехать к дому 13 по Андреевскому (в память об Андрее Первозванном) спуску, где в свое время проживала семья Булгаковых. Напомню, что этот дом и квартира Булгаковых достоверно запечатлены в романе «Белая гвардия», но спуск зачем-то назван Алексеевским. Наш гид посоветовал из машины не выходить, ибо в доме и сейчас живут родственники домовладельца Лисовича, нелицеприятно выставленного в «Белой гвардии». Мол, они, обиженные на Булгакова, всевозможными способами распространяли свою неприязнь и на почитателей его таланта. «Скоро на этом доме будет мемориальная доска Булгакову» – благоговейно произнес В.В. (С тех пор я не был в Киеве, но говорят, что предсказание сбылось.) Некоторое время мы молча сидели, думая каждый о своем, потом развернулись и тихо двинулись в сторону «Феофании»…

В режимный институт Б.Е. Патона Валентин Валентинович отправлялся, разумеется, без меня, отдавая в мое распоряжение машину до оговоренного срока. Все прочие посещения происходили при моем участии. Особенно длительными были экскурсии в Институт проблем прочности АН УССР (директор – Г.С. Писаренко) и в Институт механики АН УССР (директор – Виктор Олимпанович Кононенко). Эти встречи сопровождались достаточно утомительными рассказами, показами и импровизированными банкетами, «тяжесть» которых полностью ложилась на мои плечи, поскольку В.В. к тому времени был принужденным трезвенником. Коль скоро, я затронул тему «пития», то должен сказать, что В.В. в этом отношении был солидарен с Ф.И. Шаляпиным, который советовал: «Пейте спиртное – от него крепчает талант».

После посещения Института механики мы почему-то отправились вместе с В.О. Кононенко в зоопарк, где провели более двух часов. Все это время академики вели очень оживленную беседу, не имеющую никакого отношения к месту нашего «паломничества». Эти люди явно симпатизировали друг другу. Когда примерно через месяц после этой встречи, до Ленинграда докатилась весть о том, что Виктор Олимпанович скончался, В.В. был просто потрясен. О кончине В.О. Кононенко я узнал от Валентина Валентиновича. Он тогда выдал целую теорию о том, что самый опасный возраст у человека пятьдесят с лишним лет, когда духовно он чувствует себя еще полным сил, но в организме происходит перелом, связанный с необратимыми процессами старения. Важно одолеть именно этот жизненный рубеж, после которого наступает некоторая стабилизация. Виктор Олимпанович ушел из жизни в возрасте пятидесяти семи лет…

Еще одна деталь, которая меня, скажем так, удивила. Как я себе представлял Валентина Валентиновича Новожилова? Талантливый ученый с богатейшей интуицией. Натура цельная. Человек удачливый: академик, Герой Социалистического Труда, хотя в КПСС больше, чем не состоял (вспомни «жалкий лепет оправданья» отступников из демшпаны). Интеллигент изначального, боборыкинского толка из дворян. Естественно, что я при общении с ним из кожи вон лез, чтобы у него обо мне сложилось впечатление как о «пай-мальчике». Однако произошел случай, который поколебал это мое представление о его отношении к тому, что называют modus vivendi. Мне придется рассказать один эпизод, который касается меня. В двух словах здесь не скажешь, но я постараюсь рассказать покороче.

Оставьте комментарий »